История одной поездки Л. Лиходеев

У нас вы можете скачать книгу История одной поездки Л. Лиходеев в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Именно, в течение одного месяца пропали обе супруги. Он хотел позвать домработницу Груню и потребовать у нее пирамидону Степа был хитрым человеком и, как ни был болен, сообразил, что раз уж его застали в таком виде, нужно признаваться во всем Он пьянствует и веселится, но не занимается работой: Пьянствуют, вступают в связи с женщинами, используя свое положение, ни черта не делают, да и делать ничего не могут, потому что ничего не смыслят в том, что им поручено.

Ни Груни, приходящей домработницы, ни легкомысленного Степана Богдановича в это время в квартире не было Долгожданное освобождение финдиректора от этого бедствия в лице Лиходеева!

Все его считают "не подарочком": Степа был широко известен в театральных кругах Москвы, и все знали, что человек этот — не подарочек Так он наказывает Степу за его легкомыслие и лень: Воланд проник в Варьете под видом артиста, загипнотизировав Степу Лиходеева, а затем ухитрился выбросить этого же Степу вон из Москвы за бог знает какое количество километров Ни в какую Ялту, конечно, Степа Лиходеев не улетал это не под силу даже Коровьеву и телеграмм оттуда не посылал.

Правда, угрозыск Ялты утверждал, что он принимал босого Степу и телеграммы насчет Степы в Москву слал, но ни одной копии этих телеграмм в делах никак не обнаружилось, из чего был сделан печальный, но совершенно несокрушимый вывод, что гипнотизерская банда обладает способностью гипнотизировать на громадном расстоянии, и притом не только отдельных лиц, но и целые группы их Затем его переводят в Ростов заведовать магазином: Жалельщики толкутся возле полки,.

В остывшие уста вставляют стих,. Желая, чтоб поэты жили долго. По образу и по подобью их. Мне тошно от притворного отчаянья,.

От бестолковых и бестактных строк. Зато они уходят точно в срок. Достать чернил и плакать,. А за окном уже рассвет. И в полной выкладке по хляби. А вслед — толпой — не разобраться —.

Ах, ребята, как мне надоели. Но у нас семь пятниц на неделе,. Будто нет ни сред, ни четвергов …. Живя не шатко и не валко,. Мы тем и были хороши,. Что созидали из-под палки,. А разрушали — от души…. Добро без зла несообразно,. Как ночь без дня,. Как вожделенье без соблазна. И как Россия без тюрьмы…. А мы — что собираем, то раскидываем,. Ликуя в поражениях побед. И плачем мы от чувств,. И страждем от страстей,. Идут на службу, как на плаху,.

С утра, с утра. Не как хозяин кабинета —. Как конокрад в табун трехлеток,. На спинке кресла вися и мучась,. Он парой ножек и парой ручек. И дробно ищет, как макака,. Они дрожат, визжат и стынут,. Они поскуливают в спину. А утром снова, снова, снова —. А я им каждым утром — слово. А буквы ходят палачами.

И снова — Слово бе в начале. И Слово — Бог…. Но что искать подтекст напрасный. Когда и так и так все ясно. У них — парткомы,. У них — столовки,. У них — штыки,. А у меня — концом веревки.

Но все-таки, они — боятся,. Бросив взгляд, я понял: Здесь свершилась какая-то сделка,. Здесь чего-то хотели от вас. И мальчишка как будто сник. Вам здесь что-то наобещали? Что сулит вам этот старик? Я не знаю, что вам обещано,. Только знаю — все это ложь! Не давайте им сына, женщина! Да, они почитать его будут. И расславят на целый свет…. Но они воспитают Иуду. И потом поделят с Иудой. Эти самые тридцать монет! И чтоб лишнего не передать ему,. Всенародно расправятся с ним-. Надо ж только предать предателя,.

Чтобы честно глядеть самим! А потом, не ведая, сыты ли,. Нарекут вам сына спасителем. И примажутся к славе его. И в неистовстве оголтелом. Будет эта алчная рать. Торговать его кровью и телом,. И словами его торговать! Я чуть-чуть запоздал, но мельком,. Здесь сейчас обманули вас. Я не знаю, что вам обещано. Только что гадать наперед? Сын и сам уйдёт от вас, женщина,. Встанет на ноги и уйдёт…. Я ведь вижу — ваш взор насторожен.

И надежда светится в нем: Тьму рассеять своим огнём. Может, сможет — дело простое…. Я не каркаю, я молчу…. Не мешайте мне деградировать! Не мешайте мне скотинеть…. Я уже был человеком — хватит! Я уже превзошел и произошел и хочу обратно…. В Галактику вам летать надо, в автобус без очереди садиться, да? Книг написали, трактатов — все леса на бумагу извели.

Земля у вас то крутится, то не крутится, черт не поймет Вирусы ищете, социологией занимаетесь. Вот — уравнительная влага. Тут в ней все — и свобода, и равенство, и братство! Это значит — хрюкаю, где хочу, как в первозданности! У меня пределов нет! У вас — есть, а у меня — нету! Тебе на все разрешение надо, да? Я эту долгожданную свободу из горлышка уяснил! Скажем, ты — академик, я — герой, он — мореплаватель, а этот и вовсе — плотник. Спрашивается, обидно ему, плотнику, что он не академик?

А академику, что он — не герой? А мореплавателю, что он не плотник? Обидно, я вас спрашиваю? Какое же это равенство, когда каждому обидно от другого? А тут — истинное равенство прямо из горлышка в душу проистекает! И душа уравнивается, противоречия в ней сглаживаются, проблемы тают… Все равны! Кто бы ты ни был: Значит, свободу мы уяснили, равенство уяснили. Красс, Помпей и Юлий Цезарь! Прошу со своим стаканОм!

Сим, Хам и Яфет! Родные братья скинулись в подворотне! И с тех пор там, за мусорным ящиком — истинное братство происходит! Ваши проблемы — тьфу!

Вот — уравнительная влага! Это же что получается? Это выходит — никаких социальных революций не надо! Ладонью ее под зад — и весь взрыв! Удар, еще удар, пробка вылетела и — все свободны, все — равны, все — братья! Никаких способностей, никаких потребностей! Академик, герой, мореплаватель, плотник! Оставь сомненья за той гранью бутылки! Войди в царство блаженства, иже за мусоросборником! И несть там ни трудов, ни проблем, ни горестей, ни радостей, но единая под-во-рот-ня!

Не мешайте мне скотинеть! Появилось такое мнение, что закон надо выполнять. А как — не сказано. Конечно — сумятица в голове. Закон — это такая вещь, о которой говорят громко, а молчат тихо. Начнешь кричать — нескромно: Начнешь молчать — неправильно поймут: Что же с ним делать, с законом? А черт его знает, что с ним делать.

Что там в нем написано? Не укради, не пусти пыли в глаза, не сотвори себе кормушки, не объегорь ближнего своего, аки самого себя. А как это все применить — не сказано нигде. Как это — не пускать пыли в глаза? Что ж тогда пускать? Как это не сотворить себе кормушки?

Что ж тогда сотворять? А насчет объегоривания — так это же вообще нонсенс. Ты меня не объегориваешь, я тебя не объегориваю, мы вас не объегориваем, а вы — нас. Что же мы тогда делаем? Один простодушный дядя как-то сказал: Пускай лежит в папке. И — действительно — когда закон лежит в папке — на душе как-то демократичнее.

Например, спросит не с того ни с сего: Прекрасный закон, почти что новый. А мы с него глаз не спускаем. Сидим на страже закона.

Чтоб де не стибрили. Он же для всех писан! Вот пускай все и знают: Так что — в рассуждении демократии закон имеется. Мы же не ретрограды какие-нибудь или — что еще хуже — мракобесы. Тем более он — достояние всенародное. Если каждый будет пользоваться законом , что же от него останется? Потому что самое лучшее время для их проявления — это каждая данная минута.

Человек снял с неба звезду. Звезда была горяча, как печеная картошка. Человек перебрасывал ее с ладони на ладонь и, обжигаясь, радовался: И вдруг он услышал за спиною: Во двор въезжает катафалк. Должно быть, это за мной. Он въезжает не торопясь, как не торопятся к последнему делу, которого все равно не избежать. Три дорожки начинаются у въезда в наш двор.

Он точно выбирает, куда ехать, потому что никто на свете не знает дорогу лучше, чем катафалк, последняя колесница. Орловскiй уроженецъ и помещикъ. Воспитывался въ Московскомъ университете, но курса не окончилъ.

Въ году прiехалъ в Сибирь, куда онъ прiезжалъ еще въ году и прожилъ въ Иркутске до года. Она была мудростью революции. Но жестокость отворяет кровь. Поначалу — малую, потом — большую, потом — великую. А великую кровь не унять, покуда не вытечет. Этого Бухарин не знал или не хотел знать. Но когда узнал — или захотел узнать, почувствовал то, что чувствует всякий человек, приговоренный к плахе: Умерла старуха Иванова Юлия Семеновна.

Умерла она как раз под день своего рождения, когда принесли ей телеграмму из города Марселя. Но передумала и решила спуститься в подвал, в домоуправление: Юлия Семеновна старалась не вспоминать Карла Краузе, но словечки его вспыхивали в ней то и дело, как спички в ночи, ничего, собственно, не освещая, но давая знать, что коробок еще не пуст. Карл Краузе ушел навеки, он был, конечно, мертв, и она приучила себя к этому, но спички то и дело вспыхивали, то бодря ее в темноте, то, наоборот, пугая до смерти неожиданным напоминанием.

Она называла Кобу Кобой, разумеется, про себя, в глубокой глубине души, и иначе не могла его называть, несмотря на его вселенское имя, которое знали даже дети, едва научившиеся лепетать. Юлия Семеновна приняла сверток и взялась было за кефирную бутылку, как вдруг поняла, что гудение очереди относится к ней.

Она обернулась и увидела рядом, глаза в глаза, злое, толстое, лоснящееся небритое лицо. Лучше бы она не смотрела. Гражданин этот оживился под ее доброжелательным взглядом и повторил: Влезла все же без очереди?

Это то, без чего русская сатира не живет: Я ходил к деду с бабой и лазил там куда не след. А однажды, переворачивая картонные страницы синего бархатного бабкиного альбома, я увидел фотографию моего деда, который был сфотографирован не с бабушкой, а какими-то другими людьми с бородками и среди тех людей было несколько белогвардейцев в погонах.

Мне показалось, что фотография эта должна лежать на чердаке, в сундучке под замком. Через несколько дней я услышал, как мама отчитывала бабушку: Я не могу это спалить — это не дрова и не уголь ….

Я относился к Зощенке, как все полуинтеллигентные советские отроки: Ну, скажем, как аристократка пирожные ела цоп с кремом и — жрет или как монтер свет выключил в театре ежели он тенор — нехай одной рукой поет, другой свет зажигает. А у нас особенно: Прибежал человек с чемоданом на перрон: Я думал, опоздал на час…. Что ни скажешь о Сталине — все правда. Как-то мне нанес визит молодой литератор. Увидав на столе Платона, сказал снисходительно: Я тоже посмотрел на Платона, но теперь уже с некоторой опаской.

Мои встречи с Корнеем Чуковским. Он их держал в страхе. Он им не давал пикнуть. Он был одновременно и Змеем Горынычем и Минотавром. Лет десять назад Райкин отправился без своего театра с концертами в Тбилиси и Ереван, и взял с собою меня.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress